1 Ноября 2017

Лекция 7

Новейшая история и катастрофа окраин. Датировка и проблематика

Поиск рубежа между историческими эпохами всегда сопровождается дискуссиями. Если мы говорим об отдельно взятой стране, то здесь всё более или менее понятно. Раздел Польши, Исламская революция в Иране и крушение Советского Союза — это те самые водоразделы, значение которых невозможно переоценить. У этих событий есть конкретная дата, и каждое из них однозначно делит страну на «до» и «после». Другое дело, когда речь идёт о более высоком уровне, например, о временных рамках Средневековья. В этом случае любые датировки, привязанные к определенным событиям, могут иметь лишь условный характер, поскольку анализу подвергается не государство, а почти вся Ойкумена, состоящая из абсолютных разных регионов, каждый из которых имеет не только свои структурные особенности, но и свою историческую скорость. Как следствие, само понятие имеет довольно сжатые пространственные границы, за пределами которых оно либо становится аморфным и не отвечающим обстоятельствам во всей их полноте, либо и вовсе теряет смысл. Даже если мы сузим географию Средневековья до минимума, ограничив только территорией Европы, то на выходе всё равно не увидим адекватных реальности цифр.

При том, что медиевистика, раздел исторической науки, изучающий историю европейского Средневековья, как правило называет лишь одну дату его начала — 476 год, когда Западная Римская империя навсегда прекратила своё существование. И, тем не менее, - это всего лишь условная локализация процессов, которые заняли многие десятилетия. Что касается верхней границы Средневековья, то здесь и вовсе нет единого мнения. Наиболее популярная версия — падение Константинополя – 1453 год. Но граница и здесь очень размыта, т.к. к этому времени правление Византии стало всего лишь формальностью, уже никак не влияющей на ситуацию как в Малой Азии, так и на юго-востоке Европы. Что же касается более поздних датировок, в основу которых ложится либо создание Вестфальской системы (1648 г.), либо даже Французская Революция (1789 г.), то значительный политический эффект уже никак не коррелируется с развитием культуры, которая к тому моменту окончательно утвердилась в координатах Нового Времени.

Таким образом, вполне адекватной датой становится 1492 год, когда открытие Америки совпало с освобождением Гренады, что положило конец арабской оккупации южной Испании. Однако и здесь мы видим те же проблемы — во втором случае процесс задолго до этого стал необратимым, а в первом — наоборот, даже само событие изначально не было оценено по достоинству.


Рисунок 7.1. Территория Испании в период реконкисты [1]. 


 Этот пример показывает, что абсолютно любая датировка становится лишь формальной чертой под очень долгими и неоднородными процессами, которые подчас охватывают промежуток длиной в несколько столетий. Даже сейчас мы всё еще не можем провести четкую границу той эпохи, которая уже давно ушла в прошлое, и это несмотря на то, что в нашем распоряжении значительная историческая глубина, при том хорошо изученная. Если же мы перенесёмся в XX век и попробуем найти точку отсчета для Новейшей истории, то ситуация осложняется многократно. Однако этот вопрос является ключевым, если своей целью мы ставим анализ (пусть даже локальный) последней исторической дистанции, пройденной человечеством. Что же касается самого периода, то с точки зрения политической экологии он является одним из важнейших, поскольку именно в последние десятилетия вопросы ограниченности биосферы в контексте нехватки ресурсов и взрывного роста населения в целом ряде стран и регионов не только выходят на первый план, но и ставят под угрозу коренные принципы, на которых в течении тысячелетий строилось человеческое общество.


Рисунок 7.2. Герб Российской Империи на воротах Зимнего дворца. 


 Как правило, рубеж между Новой и Новейшей историей так или иначе проводят по Первой Мировой войне, которая вобрала в себя не только обрушение казавшихся вечными империй, но и фундаментальный перелом в методах ведения боевых действий и самой психологии войны, исковерканной её тотальной механизацией. В советское время эта теория была особенно популярна и в той связи, что начало Новейшей истории связывалось с большевистским переворотом, который трактовался как «начало новой эры». Однако более пристальный взгляд на два последующих десятилетия демонстрирует лишь то, что миропорядок и господствующие моральные принципы не подверглись существенному изменению.

Лига Наций оказалась бесполезной ширмой, а война по-прежнему воспринималась как наилучший способ достигнуть желаемого. Что же касается основных игроков на международной арене, то список великих держав практически не изменился, как и их статус. Даже до прихода Гитлера к власти (окончательно вернувшего расстановку сил в Европе к 1913 году) мы видим практически то же самое, что и до Первой Мировой — слабеющую Францию, невероятно раздувшуюся и постепенно теряющую выгоду от своих колоний Британскую Империю, индустриальную и обладающую колоссальным потенциалом Германию и Россию в советской редакции, которую воспринимают и как союзника, расположения которого ищут все стороны, и как основного противника, против которого плетутся заговоры и создаются самые разношерстные альянсы.


Рисунок 7.3. Миропорядок и господствующие моральные принципы не подверглись существенному изменению. Лига Наций оказалась бесполезной ширмой, а война по-прежнему воспринималась как наилучший способ достигнуть желаемого. Даже ситуация на дальних рубежах в 1920-е и 1930-е годы остаётся прежней — всё более активные Соединенные Штаты, Япония, находящаяся в поиске возможностей удовлетворить свои имперские амбиции и, распадающийся Китай, постепенно теряющий цивилизованный облик. 



Рисунок 7.4. Гибель «Империи».

Что касается исчезновения Австро-Венгерской и Османской империй, то опять же это стало даже не крушением, а лишь юридическим оформлением состоявшегося факта — к началу Первой Мировой оба государства уже слабо контролировали даже самые ключевые области, скорее напоминая громоздкий и абсолютно неэффективный каркас, внутри которого властвовала не центральная власть, а чудовищная коррупция и тотальный сепаратизм.

По сути, война привела лишь к одному — похоронены были уже мёртвые державы, в то время как живые остались на своих местах, лишь немного потеряв или прибавив в размерах. Слабый результат, чтобы на его основе декларировать переход от одной исторической эпохи к другой. Если же мы посмотрим на идеологические основы, то и здесь мы не наблюдаем каких-либо перемен. В качестве основания новизны наступившего времени часто приводится пример Гитлера и Сталина, однако немецкий нацизм не предлагал абсолютно ничего нового, выдвигая на первый план идеи, которые с устойчивой периодичностью преследовали Европу в течение многих столетий.


Рисунок 7.5. Центральный павильон ВДНХ. 


 Что касается Советского Союза, то за исключением «экспортных» лозунгов и ранних постреволюционных экспериментов, он представлял из себя самую стандартную деспотическую империю азиатского типа, где власть случайной и некомпетентной элиты достигается путём уничтожения активной части населения, что в совокупности с командной экономикой и покупкой лояльности окраин (в том числе, за счет титульной нации, которой «некуда отделяться») даёт эффективный, но очень недолговечный результат.

Единственный серьёзный аргумент в пользу того, чтобы вести отсчет Новейшей Истории с начала либо с конца Первой Мировой — это технический прогресс, который произошел с 1914 по 1945 годы. Война действительно дала мощнейший стимул для изысканий в самых разных направлениях. Как следствие, на этот период приходятся почти все ключевые открытия XX века, от телевизора и ракет, достигающих верхних слоёв атмосферы, до компьютера и атомной бомбы. Однако, в целом, Вторая Мировая была войной количества и усредненного качества, а вовсе не противостоянием новейших изобретений. Если же говорить о рождении телевидения, компьютерной техники и космических технологий, то за ними было будущее, а не настоящее. При этом аргумент всё равно очень сильный, но здесь мы можем либо проводить границу по 1914 году, предвосхищая уже упоминавшуюся механизацию, но оказываясь в рамках политических систем XIX столетия, либо по 1918 году, что оставляет в качестве довода грядущий технологический бум, но разрезает прогресс на два этапа, что само по себе является не совсем корректным. Теперь давайте посмотрим, какие факты будут на стороне теории, датирующей наступление Новейшей эпохи 1945 годом:

1. В послевоенный период возник целый ряд стран, само существование которых прежде казалось, как минимум маловероятным, а как максимум — нереальным. При этом некоторые уже существующие государства смогли кардинально изменить свой статус, не только открыв для себя новые горизонты, но и прочно утвердившись на международной арене в ином статусе. В совокупности это привело к колоссальному сдвигу на политической карте мира. Представить летом 1939 года, что к началу следующего столетия за статус великих держав будут бороться Бразилия, Индия и Израиль (как страна с ядерным арсеналом, непропорциональным влиянием и абсолютно уникальной спецификой) было просто-напросто невозможно. Ровно те же эмоции в то время могли возникнуть у любого политика, который попытался бы изобразить в уме или на бумаге нынешние границы, контролируемые Великобританией или Францией. Формально обе державы победили во Второй Мировой войне, однако победа далась ценой такого ущерба для экономики, что как империи они были обречены, что привело к стремительному процессу крушения всей колониальной системы, а это, в свою очередь, стало еще одним символом наступившей эпохи. То, что в большинстве случаев это не дало бывшим колониям реальной независимости в той форме, о какой они мечтали, - это уже другой вопрос.

2. В любом случае этот процесс стал спутником не менее важного признака Новейшей истории, который заключается в стремительном изменении как политической, так и общественной морали. В области геополитики это привело к вытеснению двух привычных и считавшихся адекватными инструментами — аннексия и геноцид. В то время, как и в начале прошлого века, и в межвоенный период, при некоторых оговорках, захват чужой территории и физическое уничтожение значительной доли населения считалось естественной составляющей международной политики и либо не осуждалось вовсе, либо становилось мишенью формальных упрёков, то в послевоенный период подобная точка зрения стремительно сошла на нет. Любая аннексия отныне осуществляется либо в рамках генерации марионеточных режимов, либо на основе более или менее отвечающих реальности референдумов. Попытки захватов старого типа становится всё более редким явлением и почти всегда обречены на провал. Аналогичное восприятие постигло и любые формы геноцида, в том числе те, которые не вполне вписываются в данное определение. Само понятие стало символом абсолютно недопустимых действий, вне зависимости от их предпосылок. Что же касается морали общественной, то в случае с Европой мы видим два тренда — активно насаждаемый стыд за имперское прошлое и абсолютно неадекватное оправдание (и даже поощрение) любых извращений и девиаций. В обоих случаях мы наблюдаем искусственный процесс, который благодаря многолетней политике ведущих либеральных СМИ стал абсолютной доминантой, не терпящей возражений.


Рисунок 7.6. Что же касается морали общественной, то в случае с Европой мы видим два тренда — активно насаждаемый стыд за имперское прошлое и абсолютно неадекватное оправдание (и даже поощрение) любых извращений и девиаций.


3. Следующим аспектом стало изменение самого значения большой войны, которое отныне превратилось в синоним потенциального апокалипсиса. Как следствие, широкое применение получили такие «инновации» как гибридные войны и войны по доверенности, тем более это оказалось дешевле, что крайне важно, поскольку на первое место выходит не сомнительный престиж владения как можно большим числом территорий, а экономическая выгода, прежде всего, борьба за рынки, либо превентивное уничтожение факторов, способных оказать на эти рынки негативный эффект. Разумеется, это имеет свою силу лишь когда мы говорим об адекватных современных государствах, а не о закомплексованных странах, которые либо уже достигли статуса failed state, либо находятся от него на расстоянии вытянутой руки. Однако в любом случае, вне зависимости от статуса того или иного государства, сами принципы обороны стали совершенно другими в силу того, что широкое распространение (в том числе, среди стран третьего мира) получило ядерное оружие, представляющее из себя универсальную защиту от внешнего нападения. Обладая третья-четырьмя боеголовками и средствами для их доставки, можно быть уверенным, что интервенция этой стране уже не грозит. 

 


Рисунок 7.7. 12 апреля 1961 года. Первый в мире старт космического корабля "Восток" с пилотом – Юрием Алексеевичем Гагариным. Главный конструктор – Сергей Павлович Королёв [2].


4. В данном случае мы коснулись уже четвертого фактора, который во многом занимает центральное место. Именно технический прогресс за последние десятилетия до неузнаваемости изменил как планету в целом, так и повседневную жизнь большинства из нас. Астрономические (во всех смыслах этого слова) достижения в области космических исследований, появление биотехнологий, тотальная компьютеризация абсолютно всей планеты (от Полинезии до Зимбабве) и возможность не только коммуникации, но и доступа ко всем накопленным человечеством знаниям посредством телефона, который умещается в кармане. Всё это стало реальностью в последние семьдесят лет, при том, что скорость технического прогресса лишь увеличивается, заставляя задуматься о теориях, которые гласят, что в определенный момент движение по научной шкале станет насколько стремительным, что следить за них станет невозможно в принципе. Насколько такая возможность зависит от сохранения политических структур — вопрос для дискуссии. Пока мы можем лишь констатировать тот факт, что технический прогресс решительным образом повлиял на менталитет, даже в самых кризисных и отсталых регионах планеты (хотя и не во всех), которые посредством глобальных сетей получили возможность взглянуть на жизнь передовых обществ во всей полноте красок. 


Рисунок 7.8. Ускоряется прогресс и ход истории… 


5. Отсюда вытекает и последний аспект. Технологический прорыв — это не только гаджеты и спутники, но еще и переворот в медицине.

Доступное оборудование, поголовная вакцинация и дешевые препараты для массового пользования привели к резкому сокращению детской смертности, к уменьшению числа случаев гибели (как матери, так и плода) во время беременности и к огромным успехам в борьбе с эпидемиями. Даже голод, типичный для многих азиатских и африканских районов, оставаясь серьёзной угрозой, ввиду деятельности международных организаций, перестал быть фактором, регулирующим численность населения. Итог — взрывной рост популяции Homo sapiens. По некоторым оценкам, человеческая популяция за период, прошедший с момента окончания Второй Мировой войны, выросла в 3,8 или даже в 4 раза, в то время как за весь девятнадцатый век она лишь удвоилась.

Но именно этот процесс обнажил и фундаментальную угрозу для всего человечества. Столь стремительный рост населения в совокупности с бесконтрольным развитием промышленности (в том числе полукустарной и наносящей огромный урон локальным экосистемам) выявил всю ограниченность ресурсов нашей планеты. Сама Земля внезапно стала очень маленькой, а биосфера предельно уязвимой. Таким образом, говоря о Новейшей истории мы остановимся именно на этой датировке, принимая в качестве точки отсчета 1945 год. Именно тогда мир стал стремительно меняться, оказавшись на том делении временной шкалы, где находимся и мы с вами. На этом делении мы наблюдаем как огромное число достижений, так и растущий уровень самых фундаментальных проблем. В этой связи роль политической экологии становится ещё более значительной, а от её прикладного применения во многом зависит выживание нашего вида.

Поскольку эпоха, в которой мы живём, началась совсем недавно, её анализ столь же важен, сколь и невозможен во всей полноте, как по причине эфемерности многих понятий, так и ввиду постоянного развития самых разнонаправленных региональных и общепланетарных тенденций. Иными словами — ускоряется не только прогресс, но и ход истории, выдвигающий в центр внимания не привычные и более или менее статичные центры, а окраины, ситуация на которых оказывает всё большее влияние как на будущее Европы и России, так и на развитие политической экологии, как фундаментальной науки. Вызовы, которые стоят перед этими окраинами, перспективы либо их отсутствие — это вопрос не для одной главы и даже не для тысячи монографий. Поэтому всё, что мы можем — это взглянуть на сам процесс распада колониальной системы и на положение миров, которые возникли на её обломках. Эти миры — Африка и Ближний Восток, ведь именно там принципы политической экологии приобретают критическое значение.


7.1. Распад колониальной системы 

 Современная политическая карта мира — это прямое следствие того процесса, который начался после Второй Мировой войны и за невероятно короткий, с исторической точки зрения, период привёл к ликвидации многовековых колониальных империй. При этом, разумеется, частично этот процесс лежит на более ранних временных слоях, поскольку весь американский континент в его нынешнем политическом делении — это прямое следствие неспособности империй контролировать колонии, управляемые белой элитой, внутри которой крепнет новая самоидентичность. Кроме того, уже к 1939 году было понятно, что проблемы, связанные с сохранением имперского статуса, крепнут с каждым годом, хотя с определенной точки зрения на тот момент они не только казались, но и были решаемыми. Так или иначе, на полные обороты этот кризис вышел уже после завершения войны, очень быстро став необратимым по причине возникшей синергии из четырех факторов, рассматриваемых далее. Их можно было преодолеть в отдельности, однако вместе они давали столь убийственное сочетание, что бороться с ним было невозможно в принципе. Речь о следующих факторах:


Рисунок 7.9. Появление разностороннего опыта партизанской борьбы. 

1) Появление разностороннего опыта партизанской борьбы, переворот в тактике ведения боевых действий и резкое падение цен на устаревшее в ходе войны вооружение привели к фундаментальному усилению любых повстанческих движений, которые частично смогли преодолеть пропасть между их военным потенциалом и силами колониальных администраций, пусть даже и поддерживаемых контингентами из метрополии. Если во время вторжения Бенито Муссолини в Эфиопию на его солдат (в прямом смысле слова) бросалась толпа с копьями, то уже спустя десятилетие ситуация была совершенно другой. В руках местных группировок (от Африки до Индокитая) оказалась огромная масса вооружения, либо закупленного на черном рынке, либо оставшегося (как в Азии) от уходящей армии. Автоматы и подрывные материалы стали отличной заменой древним винтовкам и капканам, тем более, что сам принцип партизанской войны (активной либо потенциальной) делал невозможным, либо предельно ограниченным применение таких атрибутов европейской мощи как артиллерии, танков и авиации. Итог — крайне высокий уровень потерь, ожидаемый метрополией в случае силового подавления наиболее активных движений. И кстати, там, где такие попытки имели место, страхи полностью оправдались.

2) Дальнейшее снижение экономической выгоды от эксплуатации колоний сделало их сохранение символом влияния, нежели средством обогащения.


Рисунок 7.10. Любой опосредованный контроль является временным и может быть перехвачен. 


В условиях стремительного технического прогресса и растущей конкуренции даже эффективное освоение ресурсов стало требовать несоразмерно больших затрат, как на оперативную транспортировку, так и на безопасность грузов и персонала. Для государственной экономики и крупного бизнеса более прибыльной оказалась набирающая популярность концепция предоставления независимости колониям с последующим их превращением в рынки сбыта. Тем более, что это позволяло получать всё те же стратегические материалы, обменивая их на устаревшие технологии и обеспечивая посредством корпораций почти ту же степень контроля, но меньшей ценой. Очевидно, что любой опосредованный контроль является временным и может быть перехвачен другой растущей державой, что большинством правительств послевоенных стран принималось в расчет, но ввиду бедственного положения бюджетов для многих политиков казалось меньшим злом.

3) Всё большей проблемой стало общественное мнение. Молодежь не желала ни воевать, ни хоронить друзей и близких ради абстрактного «престижа», при этом левые партии активно спекулировали на этом вопросе, тем более, что коренному пересмотру стало подвергаться и само восприятие жителей колоний, которые всё чаще рассматривались именно как люди со своими надеждами и чаяниями, а не как бездушная толпа, в которой выделяются лишь отдельные, очень редкие личности, в то время как остальные подлежат подавлению и даже уничтожению. В этих условиях любые боевые действия, нацеленные на удержание территорий силовым путём, грозили (и оборачивались) колоссальными проблемами в столице.

4) И конечно же, ключевую роль сыграл новый мировой порядок, в котором планета в качестве зон интересов оказалась поделена между двумя странами. И хотя Советский Союз декларировал деколонизацию, как одну из своих принципиальных целей, не только продавливая соответствующие документы в ООН, но и финансируя любые антиправительственные группировки, порой более, чем сомнительные.


Рисунок 7.11. Новый мировой порядок. 


 Соединенные Штаты занимались тем же самым, расчищая территорию уже для своих собственных интересов. Так, в качестве поворотного момента зачастую рассматривается Атлантическая Хартия 1941 года, когда в обмен на финансовую помощь Великобритании США в качестве условия выдвинули свободный доступ на любые рынки, находящиеся под её контролем. Таким образом, к 1945 году все эти факторы оказались в той или иной степени сформированы, хотя их действие и не было универсальным. Если в Англии в отношении колоний уже был достигнут определенный консенсус, то французское правительство поначалу было готово к самой решительный борьбе за сохранение своих заморских владений. И хотя Ливан и Сирию согласились «отпустить», за ряд других территорий Париж дрался насмерть.


Рисунок 7.14. Французские коммандос в районе Тонкина, 1954 г., иллюстрация 1963 г. Франка Фразетта (Frank Frazetta) [3]. 

Уже в 1946 году началась Индокитайская война, особенно кровопролитная в той связи, что речь уже не шла о независимости Вьетнама (которая была признана почти сразу), а напрямую была связана с полной потерей какого-либо влияния в регионе. Боевые действия носили настолько ожесточенный характер, что Франция активно рекрутировала в Иностранный легион даже бывших СС-овцев, имевших опыт операций, проводимых против партизан не только на территории Советского Союза, Польши и Югославии, но также в Италии и даже в самой Франции. Однако, географическое положение сделало своё. Помощь Советского Союза, а в последствии и Маоистского Китая, оказалась намного эффективнее дорогостоящей системы столь дальнего снабжения. И хотя вьетнамцев было убито более полумиллиона, потери французской армии — 75 000 убитых и 40 000 пленных — в контексте развитой демократии казались абсолютно неприемлемыми. Париж всё же вынужден был уйти, передав эстафету американцам, которые завязли во Вьетнаме на долгие годы. Практически одновременно с поражением в Юго-Восточной Азии началась чудовищная по уровню жестокости война в Алжире, воспринимавшегося французскими элитами частью Республики и где проживало огромное число белых французов. Именно они и стали первыми жертвами повстанцев, которые одновременно были и крайними националистами, и «моджахедами», воспринимавшими свою борьбу еще и как Джихад. В свою очередь, власти отвечали зачистками и карательным экспедициями. При этом очень быстро конфликт стал оказывать и самое непосредственное воздействие на ситуацию в Париже. Сперва вновь приведя к власти ДеГолля в 1958 году, а затем открыв дорогу нынешней исламизации страны, поскольку после ухода французской армии, потерявшей от 25 000 до 35 000 человек убитыми, все алжирцы, оказывавшие ей содействие, получили разрешение переселиться во Францию.

Несмотря на то, что переселенцы были настроены крайне светски и проевропейски, это ни коим образом не коснулось их детей и внуков, которые стали идеальной аудиторией для пропаганды салафистских идей. Им крайне легко был навязан комплекс вины перед мусульманской «уммой». Явление, заслуживающее пристального изучения. Внутри временных рамок Алжирской войны произошли и другие судьбоносные события, эпицентром которых стал 1956 год. Тунис и Марокко получили независимость, а Париж испытал колоссальное унижение во время Суэцкого Кризиса, к которому мы обязательно вернемся чуть позже. который пусть и воспринимался французскими властями не так болезненно, но тем не менее имел огромное значение. 

Своего пика этот процесс достиг к 1960 году, когда независимость от Франции получили Камерун, Мали, Того, Верхняя Вольта (впоследствии Буркина-Фасо), Мадагаскар, Кот-д'Ивуар, Габон, Бенин, Нигер, Чад, ЦАР, Французское Конго и Сенегал. Хотя колонии уже стали убыточными, и сохранить их к тому моменту, ввиду всех вышеуказанных факторов, не представлялось возможным, по утрате территорий это можно сравнить с США, от которых внезапно остался бы лишь один Техас. Тогда же своих владений лишилась и Бельгия, утратив свою часть Конго в 1960 году и Руанду с Бурунди в 1962.

Что касается Британской Империи, то она пережила кульминационную точку своего распада еще в 1947 году, когда отделилась Индия, значение которой понятно и без каких-либо эпитетов. После этого потеря оставшихся колоний была лишь вопросом времени, причем довольно короткого. Уже в следующем году независимость получили Бирма и Цейлон. В это же время ускорился процесс африканской деколонизации, Между тем, аналогичный процесс развивался и на Ближнем Востоке. Иордания стала самостоятельной уже через год после завершения войны. В Палестине британцы оказались под перекрестным огнём еврейских и арабских экстремистов. Отказ от подмандатной территории был вполне закономерным, и о нём почти никто не сожалел. В целом Лондон воспринимал именно Ближний Восток как последнюю возможность остаться великой державой. Поэтому возникла колоссальная проблема — с одной стороны, нужно было сохранить значительное влияние, с другой — арабский мир всё больше втягивался в орбиту США и Советского Союза, обладавших куда большей свободой действий.



Рисунок 7.15. Политическая карта мира 1945 и 2017 гг. [4;5]. Учитывая растущую нестабильность британские политики, пришли к выводу, что упор необходимо сделать на Суэцкий Канал, который благодаря своему уникальному стратегическому значению позволял обладавшей его стороне, при том, что сам Египет уже давно стал независимым, доминировать во всём регионе, даже не имея формальных владений, хотя они всё ещё оставались. 


 

Рисунок 7.16. Гамаль Абдель Насер и маяк-мемориал на Суэцком канале, близ г. Исмаилии погибшим египетским солдатам в виде штыка к советскому автомату АК-47 [6;1].


Однако 1956 год положил конец и этим надеждам. В июле Гамаль Абдель Насер объявил о национализации канала, что привело к франко-британскому вторжению, поддержанному Израилем. И хотя был достигнут полный военный успех, он немедленно обернулся катастрофой, когда возникла реальная угроза ядерного удара со стороны Советского Союза. В свою очередь, США не только не оказали никакой поддержки, а напротив пригрозили обрушить фунт и тем самым подорвать и без того проблемную британскую экономику в случае продолжения боевых действий. Пожалуй, именно тогда в истории Британской Империи, как чего-то реального, была поставлена точка. Её дальнейший распад шел своим чередом. В течение 15 лет независимость получили Южная Аравия, Эмираты, Бахрейн и Катар. Что касается Черной Африки, то там Лондону оставалось делать лишь то же, что и Парижу — признавать стремительно множащееся число новых государств.


Рисунок 7.17. В Родезии, во главе страны должны были стать националисты из местных племён. 


 Очень быстро независимость обрели Сомали, Нигерия, Уганда, Кения, Сьерра-Леоне, Занзибар. Серьезные проблемы возникли лишь в Родезии, где белые поселенцы, опасаясь прихода к власти африканцев, объявили о своей самостоятельности. Однако это лишь отсрочило неизбежное. Лондон занял лицемерную позицию, в соответствии с которой во главе страны должны были стать националисты из местных племён. И лишь когда это произошло в результате длительной войны, где белые оказались лишены какой-либо поддержки извне, страна наконец получила независимость. К чему это привело в дальнейшем — Родезия сменила своё название на Зимбабве, а во главе встал черный расист Роберт Мугабе, по призыву которого белые сперва подверглись травле, а затем были изгнаны из страны, ставшей одной из беднейших на планете. После потери Африки, Ближнего Востока и ряда небольших колоний в Тихом Океане, последним шагом стал Гонконг, который Лондон пытался сохранить изо всех сил, однако и эти попытки не увенчались успехом. Уже в 1984 году он стал «специальным административным районом КНР», а в 1997 году прошла официальная церемония передачи суверенитета. Хотя именно так выглядел скелет деколонизации, как глобального процесса, справедливости ради надо упомянуть, что колонии были и у других государств. В Индонезии еще живы люди, которые помнят голландский язык, ведь именно Нидерланды владели этими островами, отказавшись от них (причем далеко не бескровно) лишь после Второй Мировой. Португальская колониальная империя и вовсе держалась за Африку до 1975 года, сражаясь против целого ряда мощных повстанческих движений в Анголе, Мозамбике, Гвинее Бисау, Кабо-Верде. В Азии такая же борьба шла за Восточный Тимор. Так или иначе, процесс завершился и бывшие колонии действительно вошли в новую эпоху. Вопрос состоит в другом — принесло ли им это счастье? На этот вопрос нельзя дать однозначного ответа, как ввиду абстрактного характера самого понятия, так и по причине неоднородности дальнейшей обстановки. 


7.2. Потерянный континент


 

Рисунок 7.18. Космический снимок Африканского континента. Для сравнения приведён снимок Европы с центральной точкой фокусировки – Москва. [7; 8]. 


Разделяя Африку на две части, Сахара проводит границу не столько между расами, сколько между мирами. На севере мы видим арабские страны, имеющие огромное количество проблем и нерешаемых вызовов, тем не менее, поддерживающие человеческий уровень жизни. Скорее их следует включать в состав Ближнего Востока. И будем говорить о них именно с этой точки зрения, хотя понятно, что географически то же Марокко очень трудно соотнести с Ираком и даже Египтом. А вот южнее Сахары мы уже наблюдаем ту самую Африку, которая во всем мире ассоциируется (и не без оснований) с голодом, эпидемиями и средневековой жестокостью. При этом сам регион отличается невероятным разнообразием, предоставляя примеры как абсолютно безнадежных районов, так и городов (и даже стран) где возможна вполне нормальная жизнь. То же касается и политического разделения, поскольку в тропической Африке мы находим как племенные диктатуры, так и относительно развитые демократии. Вообще, когда речь заходит о черном континенте, очень сложно найти некий усредненный пример африканской страны. Можно лишь говорить о каких-то общих правилах. Что же касается конкретных государств, то куда полезнее будет дать несколько примеров, каждый из которых является чем-то вроде «крайней» модели в том или ином направлении. Примечательно, что названия двух таких государств уже стали именем нарицательным, которые во всём мире, в том числе и в России, обозначают абсолютно нежизнеспособные и доведенные до абсурда своей неадекватностью режимы. Первый пример — это уже упомянутое Зимбабве. Когда-то процветающее государство с уровнем жизни, который, по некоторым подсчетам, был выше, чем в Восточной Европе. После того, как правительство конфисковало все земли, принадлежащие белым фермерам, внезапно выяснилось, что местные, которые столь рьяно стремились их заполучить, совершенно не желают на них работать, а могут лишь имитировать некое подобие труда.

  

Рисунок 7.19. Зимбабве на карте Африканского континента и торговцы с деньгами на рынке [9]. 


При этом экология стремительно ухудшается вследствие бесконтрольной вырубки лесов и столь же неконтролируемого использования пестицидов. Полное игнорирование проблемы СПИДа привело к тому, что каждый десятый житель страны инфицирован. И хотя в развитых странах вирус иммунодефицита является распиаренной, но не столь существенной проблемой, ввиду наличия медикаментов, продлевающих срок жизни больного до естественного предела, в Африке проблема стоит жёстко, поскольку большинство зараженных либо ничего об этом не знает, либо не предпринимает никаких действий, руководствуясь традиционной медициной и древними ритуалами. Однако свою известность Зимбабве обрело благодаря другому - тотальной катастрофе в области государственных финансов, которая обернулась не только одним из самых низких показателей ВВП на планете, но и гиперинфляцией, которая в определенный момент достигала 200 миллионов процентов. В конце концов, это привело к тому, что местная валюта была заменена американской, оставшись забавным приобретением для начинающих коллекционеров. Не так давно, впрочем, была снова предпринята попытка вернуться к зимбабвийскому доллару, однако это вызвало такое отторжение среди местного населения, что дело дошло до столкновений в столице.


Рисунок 7.20. Национальная валюта Зимбабве. Коллекция С.Н. Корсуна.  


И если Зимбабве зачастую вспоминают в издевательски-юмористическом ключе, то Сомали представляет собой воплощение всего африканского ужаса. Фактически, такой страны больше не существует и маловероятно, что когда-нибудь она может возродиться, как единое целое.


Рисунок 7.21. Сомали на карте Африканского континента [10]. 


 До конца 1970-х годов в Сомали царил вполне образцовый порядок, а само государство пользовалось защитой Советского Союза. Но в конце 1970-ых начались серьезные проблемы после того, как страна напала на соседнюю Эфиопию, которая также была союзником Москвы. Руководство СССР выбрало более надежного игрока и авантюра закончилась поражением, что стало началом затяжного экономического и политического кризиса, который закончился столкновениями по всей территории Сомали. Итог — в 1991 году страна рухнула, открыв период кровавого хаоса.



Рисунок 7.22. Столица Сомали Могадишо. Согласно статистике, с 1990 по 2017 год в стране не посетил ни один турист [11; 12]. 


Положение оказалось настолько безнадежным, что все попытки западных стран хоть как-то повлиять на ситуацию обернулись полным провалом. Страна очень быстро развалилась на куски. На севере свою независимость провозгласили Пунтленд и Сомалиленд. Аналогичные анклавы возникли и вдоль всего побережья, и во внутренних районах. Столица стало ареной ежедневных боёв. При этом на распад стран и бои между кланами наложились еще две проблемы. Первая — это стремительный рост местных исламистов, которые в настоящий момент действуют под брендом «Аш-Шабааб» и балансируют между «Аль-Каидой» и «Исламским Государством». На их стороне не только значительные денежные потоки и приличное вооружение, но и социальный аспект — на захваченных территориях они обеспечивают порядок, который вне этих пределов сохранился лишь в Сомалиленде. Вторая проблема — это разрушенная экология. Вдоль берегов Сомали проходит один из самых оживленных торговых путей на планете, при этом крупные корабли не брезгуют сбрасывать в акваторию самые разнообразные отходы, от нечистот до химии. В совокупности с бесконтрольным рыболовецким промыслом (прежде всего, с использованием небольших йеменских судов) это привело к тому, что сомалийские рыбаки оказались в пустых водах. Отсюда — и проблема пиратства, впрочем, в последнее время сходящая на нет. Однако, ситуация в стране почти не меняется. Реального будущего у Сомали нет, даже несмотря на значительные запасы в недрах нефти, урана, олова, тантала и других вполне ликвидных полезных ископаемых. При таком уровне всеобщего насилия, не только нефтедобыча, но и даже геологоразведка невозможна. Парадокс в том, что Сомали является одной из древнейших стран на планете, успешно торговавшей и конкурировавшей с Древним Египтом.


Рисунок 7.23. Эфиопия на карте Африканского континента [13]. 


Что касается Эфиопии, то этот пример не менее значителен, поскольку, сокращаясь как империя, она оказывала и оказывает сильнейшее влияние на свои бывшие окраины. При этом умирающая африканская метрополия находится в ужасном положении, которое лишь усугубляется, несмотря на манипуляцию статистическими данными. Путь Эфиопии в никуда также начался еще в 1970-е годы после засухи и голода. И хотя советская помощь защищала страну от нападения извне, она лишь заморозила внутренние центробежные силы. С 1989 года начался коллапс, в ходе которого Аддис-Абеба вступила в перманентный конфликт с эритрейскими повстанцами, что в итоге привело к потере выхода к морю. Для любой страны, находящейся во враждебном и нестабильном окружении, подобный фактор зачастую становится смертельным приговором. В 1965 году эта же проблема встала перед Чадом, ввергнув его в войну. Впрочем, сама Эритрея так и не смогла воспользоваться лаврами победителя — там господствует командная экономика, а уровень жизни существенно ниже, чем в Эфиопии, от которой так мечтали отделиться. ВВП по паритету покупательной способности в Эфиопии едва достигает полутора тысяч долларов, а столица поражает абсолютно беспросветной нищетой. Одновременно с этим, Эфиопия — это древний язык с богатой традицией, многовековое христианское наследие и столь же богатая культура, в основе которой лежит не Африка, а доисламский Ближний Восток. В последние годы подобное восприятие подвергается ревизии по причине устойчивого роста мусульманского населения и его интеграции в концепцию глобального Джихада.

Вообще, одна из самых опасных и на данный момент нерешаемых африканских проблем — это именно вопиюще низкий уровень национальной самоидентификации. На практике это приводит к тому, что во многих странах на смену клановой и племенной идентичности приходит идентичность исламская, которая успешно конкурирует с устаревшим восприятием. В то же время африканским народам так и не удалось утвердиться в рамках гражданских наций либо в контексте христианской цивилизации. Африканское христианство имеет очень слабый фундамент и становится еще одним инструментом межплеменной конкуренции. Усугубляет ситуацию и то, что почти все границы в Африке носят даже не искусственный, а абстрактный характер, совпадая либо с колониальным делением на сферы влияния, либо с вопросами удобства бывших европейских администраций. Лишь 26% границ проходит по естественным рубежам. В иных случаях мы наблюдаем ситуацию, в которой огромные этносы и племена существуют в рамках сразу нескольких государств, которые могут как стать доминирующим меньшинством, так и подавляемым большинством. Даже сами партии, за редким исключением, представляют интересы той или иной этнической группы. Во что это выливается — прекрасно продемонстрировала Руанда, в которой после ухода бельгийцев началась жесточайшая конкуренция между большинством — хуту и, опиравшейся на поддержку колонизаторов аристократии — тутси. Последние не могли смириться с потерей привилегированного статуса, в то же время им самим так и не простили все прошлые обиды и притеснения.



Рисунок 7.24. Геноцид тутси в Руанде [14; 15]. 

 

Всё завершилось 1994 годом, когда гибель президента, представлявшего интересы хуту, стала сигналом к самому чудовищному геноциду в Новейшей истории. Основным орудием геноцида стала группировка «Интерахамве», этакий африканский аналог «Зондеркоманд». Всего за несколько недель им удалось истребить, в большинстве случаев при помощи мачете, от 800 000 до миллиона человек — тутси и тех, кто пытался их защищать. Примечательно, что отряды координировались при помощи радиостанции под названием «Свободное радио и телевидение тысячи холмов», ведущим которой был наполовину бельгиец, наполовину итальянец. Однако, даже геноцид, как бы цинично это не звучало, не решил имевшейся проблемы. В конце концов вооруженным отрядам оппозиции, удалось захватить крупные города, что привело к обратному, пусть и не такому масштабному процессу — сотни тысяч хуту были убиты или, опасаясь мести, бежали из страны. К власти вернулись тутси, а бойцов «Интерахамве» всё еще можно встретить на дорогах Конго, где они зачастую выполняют роль охранных структур при месторождениях полезных ископаемых. И это не единственный пример африканского геноцида. На том же Занзибаре африканцы просто-напросто вырезали всё арабское и индийское население. Что касается эпизодов, когда одно племя при поддержке армии или военизированных отрядов под корень уничтожает другое — то эти случаи никто даже не считает, хотя происходят они повсеместно.


Рисунок 7.25. Турист в Сомали и Руанде. Горящие африканские туры! 


 В таком контексте война за природные ресурсы также становится составной частью этого процесса, когда тот или иной племенной союз контролирует шахту, карьер либо пахотные земли. Поскольку их использование носит варварский характер, территория постоянно подвергается переделу, в ходе которого конфликт разрастается до огромных масштабов, а природный ресурс стремительно утрачивает свою ценность. Предпосылкой для нового очага насилия может стать самый незначительный повод, а последствия будут ощутимы в радиусе тысяч километров. Всего с момента обретения независимости война и сопутствующие эпидемии и голод унесли от 40 до 70 миллионов жизней. Что касается самих войн, то за последние 55 лет на Африканском континенте их было больше, чем во всех остальных частях света вместе взятых. Война за урановые месторождения, восстания туарегов, «Африканская мировая война», война в Кот д'Ивуар — всё это лишь названия, за которые скрываются средневековые методы и шокирующая жестокость. Так, во время гражданской войны в Либерии в войне участвовало 2\3 детей, которые убивали и погибали с невероятной легкостью. На этом фоне массовое сожжение деревень вместе с жителями уже никого не удивляло. Схожие методы наблюдались и во время «алмазной» войны в Сьерра-Леоне, во время которой 86% всех молодых женщин были изнасилованы, в большинстве случаев — многократно.


Рисунок 7.26. Основными покупателями африканской древесины являются европейские и северо-американские корпорации постоянно публикующие меморандумы об ответственности в области сохранения окружающей природной среды. 


 Всё это наносит такой ущерб природной среде, что подсчитать его невозможно, да и мало кого в Африке это заботит. К природе и животному миру отношение исключительно потребительское, исключения возможны лишь там, где государственные заповедники становятся основной бюджета. С этой точки зрения Зимбабве — пример относительного благополучия. Однако даже их существование является вопросом довольно сжатой исторической перспективы, поскольку имеется достаточно случаев, когда после начала того или иного конфликта бережно сохраняемые экосистемы подвергаются тотальному уничтожению, как в той же Уганде, где редчайшие животные во время войны стали обедом для полевых командиров. Что касается самих конфликтов, то немаловажно отметить, что их интенсивность очень часто зависит от пиковых моментов в очередной засухе, за которой всегда следует страшный голод. Однако, как уже было сказано, его масштаб всё же не следует преувеличивать. Как правило, число погибших весьма ограничено. Африканский голод скорее регулирует не численность, а миграционные потоки, порой кардинально меняя этнический и религиозный состав некоторых государств. Наиболее заметно это на примере Кот-д'Ивуар, где поток мусульманских беженцев привел к гражданской войне и расколу страны. Хороший пример для нынешней Европы, другое дело, что именно Европа в лице Франции и вмешалась в этот конфликт на стороне исламистов. И это логично. Несмотря на совершенно запредельную бедность людей, проживающих на африканской земле, её недра содержат в себе астрономические богатства — нефть, природный газ, золото, алмазы, десятки видов ценнейших минералов и редкоземельных металлов. Ведущие европейские корпорации являются их основными покупателями, контролируя поставки даже из самых благополучных районов. Тот же Конго, разделенный между сотнями группировок, в своё время был в центре интересов компании Nokia, которая закупала там касситерит, необходимый для производства сотовых телефонов. Очень часто западным компаниям выгодно иметь своих «ручных» экстремистов, которые не дадут государству консолидироваться. Можно ли считать это криптоколониализмом? Безусловно. Тем более, что всё чаще в подобных случаях мы наблюдаем еще и попытку сдержать экспансию новых игроков, прежде всего, Китая. Очень многие исламистские джамааты натасканы именно на китайцев, что крайне важно, учитывая, что последние являются наиболее желанными партнерами для большинства африканских стран. Причина проста — Пекину безразличен политический и моральный облик тех, кому он будет выдавать кредиты в обмен на преференции. А кредиты крайне значительны. 


Рисунок 7.27. Кот-д'Ивуар на карте Африканского континента [16].


Рисунок 7.28. Касситеритовый рудник в Конго. Бронзовый век! [17]. 


На данный момент Китай вложил в Африку свыше 160 миллиардов долларов, при этом его готовность работать с самыми аморальными кадрами компенсируется предельно жёсткими условиями. В отличие от международных фондов Китай знает, куда уходят его деньги и всегда их возвращает с прибылью. Что немаловажно, в качестве ключевого требования очень часто выступает привлечение именно китайских, а не местных рабочих, а в последнее время всё чаще идут разговоры о появлении военных баз. Строительство первой уже началось на побережье Джибути, причем всего в 13 километрах от аналогичного американского объекта. Площадь базы составит 400 тысяч квадратных километров и кроме авиационного оборудования и технического персонала на ней также будет размещен и контингент морских пехотинцев. Разумеется, с подобной тенденцией не могут смириться традиционные игроки на африканском континенте, не столько Соединённые Штаты, сколько Великобритания и Франция. Хотя их влияние угасает, они всё еще обладают более чем значительными рычагами прямого и опосредованного влияния. Так, с момента предоставления независимости своим колониям Париж около двадцати раз решался на интервенцию в той или иной форме, чтобы в первую очередь защитить свои экономические интересы, а также поддержать более лояльную из противоборствующих сторон. Несмотря на то, что население очень часто относится к французам негативно, признанные ими элиты более чем удовлетворены подобным положением вещей. Абсолютно все бывшие колонии Парижа продолжают вращаться в его орбите. Французский язык, французский бизнес и французские базы в Габоне, Сенегале, на Мадагаскаре всё еще крайне важны. Вопрос лишь в том — надолго ли они сохранят этот статус. Пять постколониальных десятилетий — это настолько ничтожный срок, что его легко можно вписать в рамки инерции. Тем более, что прежний конкурент, Англия, своё влияние уже утратила, сохранив лишь его осколки только на востоке Африки. Не имея военных возможностей, не интегрируя бывшие африканские колонии в свою систему образования и не располагая таким исключительно значимым орудием, как «Французский иностранный легион», Лондон может опираться лишь на инвестиции, при этом их объём не способен конкурировать с китайскими возможностями. И это на фоне того, что такие страны как Индия, Турция и Бразилия тоже всё больше задумываются об Африке. Локальный успех вполне возможен и имеет место, например, в Нигерии, которая стоит особняком ввиду целого ряда факторов, делающих эту страну не только уникальной, но и перспективной. Английский язык там является государственным и там же действуют крупнейшие английские компании, в том числе Shell. И это несмотря на то, что Нигерия пережила череду гражданских войн, а теперь находится в этом состоянии перманентно.


Рисунок 7.29. Гражданская война… 


 Причина — религиозное разделение страны на мусульманский север и христианский юг. Несмотря на то, что государство обладает мощной армией и централизованной властью, исламисты плотно контролируют густонаселенные районы. Наиболее заметная нигерийская группировка — это «Боко Харам», которая не так давно присягнула на верность ИГИЛ. Если кто-то решит создать рейтинг джихадистов, исходя из их жестокости и неадекватности, то именно «Боко Харам» будет на первом месте.


Рисунок 7.30. Нигерия на карте Африканского континента [18]. 


 При этом Нигерия продолжает оставаться крайне перспективным государством. У неё есть нефть, выход к морю и огромные человеческие ресурсы — в стране живёт в полтора раза больше человек, чем в России. Основной вопрос состоит в том, сможет ли Нигерия в обозримом будущем преодолеть чудовищную коррупцию и абсолютную зависимость от экспорта нефти (которая составляет 80% доходов бюджета). Если ей это удастся, то уже к середине столетия мы будем иметь страну с 300-миллионным населением и с огромными амбициями. Если нет — то мы получим гигантскую черную дыру, где очень быстро будет построен радикальный шариатский режим. И последнее государство, которое необходимо отметить — это конечно же ЮАР, которое единственное на всём континенте не относится к странам «Третьего мира». Небоскрёбы Кейптауна и Йоханнесбурга — не только символ, но и отражение реальности. Страна действительно очень развита и пока еще держится на уровне западных стандартов. Другое дело, что это лишь «пока». Фактически, всё хорошее, что есть в ЮАР — это наследие апартеида, когда несмотря на глобальную экономическую и политическую блокаду страна развивалась семимильными шагами, ликвидировав в своих границах все основные африканские проблемы — от коррупции до эпидемий. Уровень технического и научного потенциала таков, что страна смогла самостоятельно создать ядерное оружие. И хотя эпоха правления белых несомненно была связана с расизмом, это был расизм совершенно иного толка. Скорее его можно описать в терминах «контроля и долга», тем более, что как ни парадоксально, именно белые являлись коренным населением в ЮАР. Негроидное население не допускалось к управлению страной, однако власть считала своей обязанностью не только обеспечить ему достойные условия жизни, но и возможности для культурного развития.


Рисунок 7.31. Йоханнесбург [19]. 


Рисунок 7.32. Дресс-код.


Примечательно, что после ликвидации апартеида уровень жизни черного населения существенно упал, поскольку на первый план вышли такие прежде подавляемые проблемы, как клановое кумовство, межплеменная конкуренция и невероятный уровень преступности.


 

Рисунок 7.33. Понте-Сити, 54-этажный небоскреб в ЮАР. Самое высокое жилое здание Йоханнесбурга цилиндрической формы. После отмены апартеида стихийно заселено коренным населением и превращено в свалку. Уровень мусора достиг пяти этажей. С 2001 года выкуплено. Расчистка и восстановление здания не завершены [20]. 


 Заброшенные небоскрёбы, эпидемия СПИДа и порожденные сменой системы социальных отношений массовые изнасилования, т.к. африканцы массово верят, что таким образом можно избавиться от вируса, стали новой визитной карточкой страны. Однако самое опасное — это всё более популярная идея провести ту же «реформу», что и в Зимбабве — конфисковать земли у всё еще значительного белого меньшинства. Черная элита полагает, что она сможет распорядиться этим ресурсом как надо, и чаша Зимбабве страну минует. Так это или нет — покажет лишь время. Однако если идея провалится, то страну ожидают те же перспективы, что и в среднем по континенту. А они крайне печальны. За исключением самой ЮАР и обладающей огромным потенциалом для рывка Нигерии, все прочие африканские государства, разумеется, кроме карликовых, таких как Экваториальная Гвинея, где ВВП на душу населения в 10 раз выше, чем в Эфиопии, не имеют никаких шансов выкарабкаться из нынешнего положения. И дело не только в бедности, сколько в самом менталитете. Элиты не воспринимают страну как дом для своих детей и внуков, для них это лишь источник обогащения для своего клана, а дети всё равно будут учиться в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. И хотя многие страны получают значительные доходы от продажи ресурсов, до бюджета доходит лишь малая часть, а даже то, что туда попадает, идёт на закупку устаревшего и дешевого вооружения, которое очень быстро приходит в негодность и требует замены.


Рисунок 7.34. Интернациональная награда. 


 Как следствие, правительство даже не пытается создавать обрабатывающую промышленность, тем более, что любая власть понимает, что любые её достижения носят временный характер, за которым ввиду отсутствия механизмов преемственности последует откат назад. То же самое касается и значительной части индивидов, взгляд которых на страну носит тот же самый характер, представленный в миниатюре — есть родственники и племя, всё остальное не имеет значение. Любой альтруизм — это глупость, которая обернется угрозой для близких. Те, кто думают по-другому, либо подвергаются физическому уничтожению, либо покидают Чёрный континент и отправляются в Западную Европу или Северную Америку. Запад это понимает и делает всё для поддержания хаоса. С каждым годом разрыв между Африкой и развитыми странами становится всё более непреодолимым. Выхода из этой ситуации нет и маловероятно, что он может появиться в дальнейшем.


Рисунок 7.35. Африка. Конец главы… 

 

7.3. Ближневосточный коллапс




Рисунок 7.36. Ближний Восток.


Говорить о реалиях Ближнего Востока — занятие неблагодарное, поскольку реалии эти стремительно меняются. Всего за 16 лет мы наблюдали уже три исторические модели данного региона, которые ушли в прошлое, уступив место его нынешней редакции.

Первая модель — эпоха старых тяжеловесных режимов, основанных на идеологических подходах, сформированных в период обретения независимости. Эта модель — ни что иное, как реликт биполярного мира, прямое следствие не только распада колониальной системы, но и следов советского влияния. Это место, где большую часть времени «ничего не происходит» и где дряхлеющие партии по-прежнему спекулируют на идее панарабизма, в рамках которого религиозные различия не должны играть какую-либо роль. Понятно, что к началу XXI века подобные теории выглядели глубоко архаичными, однако сами режимы казались вполне устойчивыми. Всё это закончилось в 2003 году, после разгрома независимого Ирака. Военное уничтожение этой страны Западом и создало вторую модель, поскольку произошедшее не только серьёзным образом повлияло на политику окружающих государств, но и привело к резкому усилению исламистов, которые получили возможность рекрутировать в свои ряды не авантюристов, а оставшихся не у дел первоклассных профессионалов из саддамовской армии и спецслужб.


Рисунок 7.37. Мечеть. Ирак, Сулеймания. Фотография Севостьянова Н.Н. 


Вторая модель — это период нарастающего морального кризиса старых режимов, сопряженного с со стремительным распространением политического ислама в обществе. Её важнейшая характеристика - многократное усиление салафитских сетевых структур на территории тех арабских государств, которые с одной стороны — так и не сумели подчинить подобные группировки своей внешней политике, а с другой — не смогли адекватно отреагировать на те естественные вызовы, которые возникают перед коррумпированным обществом, начисто лишенным социальных лифтов, не пролегающих через армию.

Третья модель родилась 17 декабря 2010 года, когда в Тунисе началась Арабская весна, очень быстро охватившая весь регион и обрушившая режимы, которые казались не просто прочными, а незыблемыми. Даже страны, которые смогли остаться в стороне, оказались в совершенно иной ситуации, поскольку протестный электорат получил в свои руки мощнейший пример того, как надо действовать и на что следует опираться. Именно следствием Арабской весны стали гражданские войны в Сирии и Ливии, а также еще большее укрепление джихадистских группировок. Третья модель — это короткая, но предельно насыщенная эпоха обрушения нежизнеспособных режимов и нарастающего всестороннего кризиса. Фактически, за его рамками остались всего несколько государств — таких как ОАЭ, Катар и Марокко, в то время как даже Саудовская Аравия, претендующая на роль локальной «сверхдержавы», столкнулась с крайне негативными тенденциями, которые поднимают вопрос о легитимности самой династии и о её праве распоряжаться «святыми местами». Причем, это скорее можно назвать наиболее мягким проявлением кризиса, поскольку в таких странах, как Египет, он постепенно становится «кризисом идентичности», который поляризует общество и лишает его какого-либо консенсуса.


Рисунок 7.38. Территория, контролируемая в разные годы ИГИЛ. 


 Что касается четвертой модели, актуальной на данный момент, то она отсчитывает свою историю с лета 2014 года, когда неожиданно для всего мира на Ближнем Востоке заявило о себе Исламское Государство Ирака и Леванта (ИГИЛ), вскоре официально избавившееся от географической привязки и ставшее просто Исламским Государством. Четвертая модель — эпоха глобальных террористических организаций, масштабного цивилизационного кризиса и обрушения уже не режимов, а самих границ, изначально имеющих искусственный характер и доказавших свою нежизнеспособность. А началась она, когда в ходе сокрушительного наступления ИГИЛ смогло захватить обширные территорию и укрепиться там именно в том статусе, в котором оно себя позиционирует. Что примечательно, наибольшее значение имеют даже перспективы этого государства, а сам факт его появления. Крайние исламисты смогли на практике реализовать концепцию государства тотальной ненависти и столь же тотального контроля. И это решительным образом повлияло на психологию во всем регионе, дав работающий ориентир потенциальным джихадистам и лишь усилив сомнение в перспективах ключевых арабских государств.


Рисунок 7.39. ИГИЛ - нищие увидели возможность разбогатеть, демагоги получили власть над толпой, а обиженные и закомплексованные разглядели в этих принципах наикратчайший путь для мести. 


 Даже если допустить, что ИГИЛ будет стёрт с лица земли, а все его сторонники подвергнутся поголовному уничтожению, это уже не сможет изменить утвердившуюся реальность, в которой каждая хорошо организованная группировка осознала — она может творить историю, достаточно лишь дать своим сторонникам самую общую идею, которая одновременно будет предельно абстрактной и крайне нетерпимой. Ведь сам ИГИЛ поднялся именно на этом, предложив всего один принцип - «построение всемирного Халифата путем истребления не-суннитов, ликвидации любых иных группировок и разрушения абсолютно всех существующих стран». Несмотря на всю утопичность (а точнее антиутопичность) идеи, она сработала. Нищие увидели возможность разбогатеть, демагоги получили власть над толпой, а обиженные и закомплексованные разглядели в этих принципах наикратчайший путь для мести. Фактически Ближний Восток получил свой аналог большевизма, только религиозного, нацеленного на разрушение и поставляющего эффектные картинки «на экспорт». И точно так же, как большевизм породил огромное количество уже не связанных с ним напрямую движений и сект. Отныне мы будем наблюдать лишь появление новых группировок с очень примитивной, но хорошо действующей на психику люмпена программой. Самое главное понимать, Исламское Государство — это даже не Аль-Каида. Оно не признаёт границ, с ним невозможно договориться и оно действительно глобально. В отношении этого нового явления уже есть свой термин — такфиризм. А вот то, что он возник именно в Ираке — это уже заслуга предшественников, в том числе местных салафитов, которые хорошо подготовили почву. 


Рисунок 7.40. Эрбиль — столица Иракского Курдистана. Население - около 1,5 млн. чел., четвёртый по величине город в Ираке после Багдада, Басры и Мосула. Фотография Севостьянова Н.Н.


Но корень проблемы лежит в другом. В регионе не осталось своих собственных сил, которые могут в долгосрочном плане бороться с подобными движениями. В том же Ираке уже нет государства. Есть опереточная администрация, которая держится на наёмниках и шиитах. Контролирует она лишь те зоны, где крупные главари получили «на лапу». Территории курдов де-факто и уже очень давно независимы. Да, после падения Саддама Хуссейна шииты еще могли кое-как держать страну, но сегодня всё куда печальнее. Роль шиитов в исламском мире снижается и эта тенденция необратима. Если зона «натурализованных» территорий суннитов густым поясом простирается от Марокко до Индонезии, то сколько-нибудь прочным тылом шииты похвастаться не в состоянии. Азербайджан не участвует в серьезной политике, Ливан уже давно потерял нишу «ближневосточной Швейцарии», а Бахрейн, где преимущественно шиитами правит родственная Саудитам династия, так и не смог реализовать свои шансы во время «арабской весны», когда попытка восстания была жестоко подавлена суннитским экспедиционным корпусом.


Рисунок 7.41. Ночной Тегеран. Фотография Севостьянова Н.Н. 


 Остаётся Иран. После жесточайшей войны с Ираком, после десятилетий сдерживания с 2003 года персы живут в реальности, где грозный сосед движется к своему коллапсу. Творцы и наследники «исламской революции» прекрасно понимают, что рано или поздно лоскутное иракское государство будет уничтожено. При этом экономика Ирана в таком состоянии, что приоритеты явно не включают в себя защиту Ирака, который формально является вечным антагонистом. Колоссальные затраты на ядерную авантюру, внешнее давление и нарастающие внутренние проблемы делают очень сложным спасение Ирака со стороны персов. И главное — нужно ли им его спасать? Гораздо удобнее дождаться коллапса в Багдаде и аннексировать шиитские районы. Ведь решать проблемы прямого управления проще, чем оперировать системой противовесов. Следующий фактор — Турция. Наряду с мягкой исламизацией общества Турция переживает геополитический подъём. И хотя иракская катастрофа стала возможностью проявить себя, Анкара до поры до времени предпочитала роль созерцателя. И это при том, что даже после чисток, которые вовсю шли задолго до недавнего и вероятно срежиссированного переворота, турецкая армия является одной из самых подготовленных в мире, с огромным боевым опытом и с железной дисциплиной. Однако, туркам не нужен порядок у соседей-арабов. Имея возможность раздавить такое явление как Исламское Государство на корню, Анкара в течении долгого времени предпочитала работать с ним, решая свои собственные проблемы. И когда где-то южнее, или там же, где и сейчас, снова появится нечто подобное, турки сделают то же самое. В итоге всё это приводит к тому, что группировки нового «ИГИЛовского» типа в течение значительного временного промежутка получают карт-бланш. И велика вероятность, что дальше всё будет развиваться по спирали, которая после определенного витка станет необратимой. Очень велик риск, что со временем исламисты не просто получат невероятные объемы капитала, наличного, технологического, нефтяного, но и докажут всему миру, что их идея уже не вернется к образу террориста с поясом шахида, что их идея может также создавать огромные государства. И не такие, как замкнутый на себя пуштунский проект образца 1994 — 2001 годов, а те, что будут нацелены на стремительную экспансию и четко обозначенные ориентиры. Проблема также состоит и в том, что у ключевых игроков региона столько внутренних рисков, что даже если их замкнуть на себя, шансы на взрыв окажутся очень высоки. Например, в том же Египте, где военные летом 2013 года сумели провести контрреволюцию. Хотя формальное преследование Мубарака продолжилось, в центре внимания нового египетского правосудия оказались именно те, кто его сбросил. Смертные приговоры штампуются сотнями, а военное руководство рапортует о своей нерушимости. Сложно в это поверить, учитывая египетские реалии, Каир с 18 миллионами и тот простой факт, что в итоге страна вернулась к 2010 году, только с куда большим расколом, очевидным, поскольку одно дело — исламисты в перманентном подполье, а совсем другое — исламисты после года у власти. В Тунисе и Марокко ситуация стабильнее, однако и роль этих стран в ближневосточных реалиях невелика. Оба государства ориентированы на туризм, при этом политическая составляющая абсолютно различная. Марокко остался в стороне от событий 2010-2011 года в том числе потому, что король вовремя осознал необходимость структурных реформ. Тунис, напротив, стал флагманом арабской весны, однако новое правительство всё еще держит европеизированный облик. В данном случае для этого есть и уникальные культурные предпосылки — Тунис всегда был связан с Западом, даже разговорный латинский язык сохранялся там в течении многих веков после падения Римской империи, окончательно исчезнув лишь в XII веке. А вот в Ливии всё в разы хуже. Муамар Каддафи не был идеальным, но он держал страну на себе, в управленческом плане сделав Ливию аналогом Югославии Иосипа Броз Тито. После его смерти всё посыпалось и посыпалось безнадёжно. Клановое противостояние, замешанное на переделе собственности и приправленное исламизмом — почти что идеальный рецепт для полного коллапса в ближайшие годы. Тут даже не нужен ИГИЛ. Его существование реализует лишь одно — перехват власти на тех осколках, которые образуются, с их дальнейшей интеграцией уже в новую модель. Определённое беспокойство вызывают перспективы Алжира — весьма влиятельного государства в регионе, имеющего солидные интересы и развитую базу для их осуществления. В отличие от соседей, Алжир благополучно пережил 2011 год, избежав даже не самой революции, но и хоть сколько-нибудь серьезных попыток её осуществления. Сотрудничество с Европой, также даёт повод для умеренного оптимизма. Однако при этом нельзя забывать, что нынешнее государство, в основе своей, нелегитимно и возникло в результате замороженной гражданской войны, где второй стороной конфликта как раз-таки были исламисты. Успех исламистов на границах, их поддержка в стране вполне могут привести к тому, что ситуация начнёт «таять» с непредсказуемым развитием. Говоря о значении Магриба, разумеется, нельзя забывать, что его роль (за исключением Египта) никогда не приблизится к Карфагену. Буфер между черной Африкой и Европой — это важная роль, но не самая лучшая база для развития. Реалии Ближнего Востока формируются на Аравийском полуострове и именно его будущее станет определяющим. Притом, что ключевые державы региона сами декларируют консервативно-исламские идеи, нельзя забывать, что все они давно находятся в стадии деградации и эти идеи имеют лишь экспортный вариант в неблагополучные зоны на планете, где имеет смысл разжигать конфликт на религиозной почве и куда можно выдавливать наиболее взрывоопасный контингент.

 

Рисунок 7.42. Дубай. Крупнейший город Объединённых Арабских Эмиратов. Фотографии Севостьянова Н.Н. 


 Самый яркий пример — всё так же Саудовская Аравия. Основной ближневосточный спонсор моджахедов в афганской войне и главный «защитник мусульман» по всему миру, Саудовская Аравия регулярно нарушает основополагающие исламские нормы, если это отвечает интересам правящей семьи. Невероятное расточительство и коррупция, огромные дворцы на миллиарды долларов, чудовищные видео того, что творится внутри этих дворцов, от садизма до гомосексуальных оргий, — всё это давно уже подорвало авторитет Саудитов в рамках аравийского общества. При этом, благодаря возможности хаджа и проповедям карманных «ученых» их авторитет за пределами полуострова по-прежнему очень высок. Внутри Саудовской Аравии — система поддержания стабильности государства уже не работает. Раньше возможность восстания упреждалась высылкой радикалов в горячие точки, где почти все они погибали. Сейчас ситуация изменилась. То, что один раз не сработало с Бен Ладеном, одним из первых обвинивший Саудитов в измене, сейчас повторяется на примере сотен полевых командиров, выживших в сирийской мясорубке и имеющих чёткие планы в отношении своей родины. Добавив к этому наличие мятежных провинций и усугубляющийся династический кризис, картина получается полная и очень опасная. Еще недавно в данном контексте можно было рассуждать о планах Катара, крошечного государства с официальной ваххабитской доктриной, с астрономическими доходами на душу населения и с контролем над одним из самых влиятельных мировых СМИ — «Аль-Джазирой». Учитывая карликовый размер и западные гарантии безопасности, в том числе в рамках военных баз, безопасность Катара не вызывала опасений. В этих условиях довольно адекватным казался вариант перехвата Катаром роли саудовской династии.


Рисунок 7.43. Международный план по безопасности на Ближнем Востоке. 


 Сейчас говорить об этом уже не стоит. Да и внутри самого Катара возможны самые разные варианты. Военная защита ничего не сможет противопоставить тому факту, что арабского населения, которое пользуется всеми богатствами и правами, в разы меньше, чем гастрабайтеров, выполняющих всю черную работу. Преимущественно мусульмане, живущие в ужасных условиях и подвергающиеся постоянным унижениям со стороны катарской полиции, они всё чаще оказываются в фокусе пропаганды джихадистов. В конечном счете, Катар может ожидать судьба Гаити, хотя перспективы этого пока что туманные. Еще есть Йемен, где идёт гражданская война, которая уже унесла больше 10 000 жизней. Её фундамент — конфликт между местными шиитами и традиционными суннитами. На практике это означает, что пока обе стороны активно вырезают друг друга, по всей стране укрепляются такфиристские анклавы, которые дождавшись, когда конфликт достигнет критической массы, оторвут от страны огромные куски. Что касается восточных окраин Ближнего Востока, то даже сам термин на данном направлении не имеет четких границ. Если брать на вооружении концепцию на максимально возможном уровне, то Афганистан также следует рассматривать именно в этом контексте. И там мы тоже не видим ничего хорошего. Сейчас ситуация в стране меняется и меняется стремительно. Долгие годы он казался черной дырой, из которой, вопреки законам физики, еще постоянно вылезали огромные проблемы в виде бесконечного потока наркотиков. К тому, что весь афганский конфликт уже давно крутится именно вокруг опиатов, мы привыкли. Привыкли и к тому, что там может быть лишь два игрока — американцы со своими марионетками и «Талибан», для которого исламская идея уже давно стала всего лишь удобной основой для пропаганды. Однако то, что казалось незыблемым, сегодня «трещит по швам». «Талибан» отлично уживался в системе традиционных исламистских группировок и всегда находил общий язык с «Аль-Каидой», которая так и не сумела перешагнуть формат сетевой структуры организующего порядка. Поэтому вслед за ней для Талибана также наступили тяжелые времена. Ведь «Аль-Каида», несмотря на её доминирующую роль, всегда ограничивалась иллюзией контроля над дочерними структурами. Такфиристов это уже не устраивает, им нужны не вассалы, а колонии, обличенные в формулу «вилаятов». Договориться не вышло и всё чаще мы слышим о столкновениях между Талибаном и боевиками ИГИЛ. Хотя время от времени и циркулируют слухи о совместных тактических операциях, верить им не стоит. Время работает именно на самых крайних исламистов, хотя позиции «Талибана» всё же крайне сильны. По сути, сама группировка и является государством, перешедшим в подполье. Но, как уже было сказано, передел наркобизнеса давно дискредитировал идейный аспект, к тому же он всегда был ориентирован на пуштунские районы. Итог — переход тысяч талибов на сторону Исламского Государства, которое в рамках одной из стратегических целей ориентировано на дестабилизацию Афганистана, Пакистана и мусульманских штатов Индии. Первые успехи уже есть. Поэтому в новых условиях любой теракт, организованный «Талибаном», который итак тяжело справляется с внутренними проблемами, последовавшими за гибелью их вечного вождя Муллы Омара, сам по себе является «значительной моральной победой». В то время как передовые подразделения моджахедов перебрасываются на фронт борьбы с ИГИЛ, крайне важно напоминать населению о том, что война с «крестоносцами» не прекращается ни на секунду. Другой вопрос в том, что всё это выглядит настолько натянуто даже для неграмотных афганцев, для которых авторитет стареющего и теряющего перспективы движения падает день ото дня. Единственным переломным решением может стать только решительное перенаправление удара на Среднюю Азию с целью её стремительной дестабилизации. В ИГИЛ такой вариант тоже прорабатывается и нельзя исключать транзитную переброску боевиков на границы Туркмении и Таджикистана. Подводя итог, можно говорить лишь об одном — в рамках Ближнего Востока экономика всё дальше отходит на второй план. Уже на среднесрочной дистанции её значение нивелируется теми осевыми проблемами, которые расшатывают существующие государства, демонстрируя пугающие перспективы.


Рисунок 7.44. Переезд талибов в сторону Исламского Государства.


Эта нестабильность пока еще не столь реальна как в Африке, однако её характер совершенно иной — приближающаяся ближневосточная катастрофа направлена наружу, превращая сам регион в огромный вирус, способный заражать даже самые отдаленные государства. Никакого рецепта, способного обернуть время вспять, не существует. Богатые страны могут лишь заваливать деньгами армию и спецслужбы, полагаясь на устаревшую мантру, что сытый желудок всегда побеждает экстремизм. Однако идеология всегда выживает, даже если её удаётся усыпить. Тем более, что предложить что-то своё существующие ближневосточные режимы не могут. Вслед за подъемом арабского национализма наступил его крах, когда стало ясно, что он никогда не позволит этим странам выйти на уровень сильных мира сего. А вот такфиризм на это способен — не путём развития до нужного уровня, а благодаря идее уничтожения тех, кто задаёт эту самую планку.


7.4. Итоги катастрофы окраин в Новейшей истории 

 Возможна ли такая идея на практике? Сложный вопрос. Учитывая экономическое и технологическое превосходство Запада, он был бы неуязвим в случае сохранения морально-этических норм столетней давности. Однако, они полностью дискредитированы «общечеловеческой» прессой и популистскими партиями, что создаёт вакуум, который очень быстро наполняется извращениями и фантомными комплексами. Именно ими пользуются миллионы мигрантов, которые воспринимают Европу как наследство для своих детей и внуков. Все факторы, которые стали атрибутами Новейшего времени, начинают работать на разрушение стран, которые и создали эту эпоху. Никакой благодарности от получивших независимость народов никто не дождётся. Тот факт, что в отсутствие Европы они бы так и остались на уровне родоплеменных отношений, в расчёт не принимается. Они чувствуют, что история поступила с ними несправедливо, а продажные журналисты и политики активно подогревают такие настроения.


Рисунок 7.45. Криптоколониализм элит и корпораций вступает в противоречие с повседневной реальностью, когда именно выходцы из бывших колоний паразитируют на тех, кто привык работать и созидать. 


 Даже сама модель демократий Старого Света становится врагом для его будущего, поскольку возникает почти безвыходная ловушка — оказавшись в орбите левых партий, мигранты не могут из неё вырваться, поскольку лишь эти движения обещают им «халяву», которую немедленно заберут адекватные политики. В свою очередь, дальнейшее заселение Европы сбродом, который становится тупым и послушным электоратом и является для этих партий основным принципом, от которого зависит их выживание. Это приводит к процессу, в рамках которого экономический криптоколониализм элит и корпораций вступает в противоречие с повседневной реальностью, когда именно выходцы из бывших колоний паразитируют на тех, кто привык работать и созидать. В конце концов развитие грозит тупиком, а ценности, которые позволили миру сделать рывок в Новейшую историю, оказываются под угрозой. И проблема не только в Европе. Россия и Соединенные Штаты стоят перед аналогичными вызовами, вопрос лишь в том, что не везде они достигли столь заметного уровня. Учитывая хрупкость биосферы и ограниченность ресурсов, можно смело утверждать, что гибель западной цивилизация (а Россия всегда была и будет её частью) поставит под угрозы будущее всего человечества, поскольку те идеи, которые предлагают сторонники нового религиозного средневековья, просто не справятся ни с поддержанием природного и экологического баланса, ни с разумным управлением смертоносными ядерными и биологическими технологиями. И это действительно страшно.


Литература 

1. фотография из Wikimedia Commons 

2. https://polymus.ru 3. http://www.elgrancapitan.org 

4. http://konturmap.ru/world-1945.html 

5. http://maps-of-world.ru/polit.htm 

6. https://topwar.ru/102824-bitva-za-suec-shestdesyat-let-nazad-mir-byl-na-grani-globalnoy-voyny.html 

7. http://globaia.org/ 

8. http://www.telegraph.co.uk/news/science/picture-galleries/8838796/Satellite-images-of-Earth-show-roa... 

9. http://country-in-africa.ru/zimbabve.php 

10. http://country-in-africa.ru/somali.php 

11. http://www.vesti.ru 

12. http://snovadoma.ru 

13. http://country-in-africa.ru/jefiopija.php 

14. https://interaffairs.ru/news/show/17330 

15. http://www.republicrwanda.com 

16. http://country-in-africa.ru/kot-divuar.php 

17. http://www.liveinternet.ru/users/ipkins/post191148233/]

18. http://country-in-africa.ru/nigerija.php 

19. www.smileplanet.ru 

20. http://2summers.net



Возврат к списку



Образовательные программы и лекции ООО "Институт Политической экологии":

7 сентября 2012 года в Москве, в Академии нефти и газа им. Губкина состоялась первая в мире лекция по курсу «Политическая экология». Программа курса и выборочные лекционные и семинарские материалы ежегодно размещаются на нашем сайте с учётом всех внесённых корректив.


Подготовлены к публикации лекции по курсу "Политическая экология" 2017 год.